Член Авторского Совета РАО Никита Высоцкий: «Я себе твердо сказал, что я хочу быть актером и я это сделаю»

24.10.2018

Актер театра и кино, кинорежиссер, член Авторского Совета РАО Никита Высоцкий согласился стать героем спецпроекта журнала «Театрал» под названием «Дети закулисья», однако сразу предупредил: «Я мало бывал за кулисами, чем не похож, наверное, на многих театральных детей. Отца не стало, когда мне еще не исполнилось шестнадцати».

– Есть дети артистов, режиссеров, сценографов, которые действительно, что называется, растут в театре, – начал беседу Никита Владимирович. – Я же, конечно, бывал за кулисами, меня даже проносили туда на руках, а в более сознательном возрасте я сам приходил в театр и даже бывал на сдачах спектаклей. То есть мог чуть ближе знать театр, чем обычные зрители. Но, повторюсь, что я не был никогда закулисным ребенком. Я не ездил в детские лагеря от ВТО (Всероссийское театральное общество – «Т»). Хотя – да, в детский сад мы ходили при ВТО, был в «Отдыхе» такой знаменитый детский сад, куда многие актерские дети ходили. Когда я говорю «мы», то имею в виду себя и моего старшего брата Аркадия.

А в остальном мы жили обычной жизнью. И мне кажется, в этом была позиция родителей: они специально не хотели погружать нас в свою среду. А возможность такая у них была. Ведь многие приводят детей и сажают где-нибудь в гримерке, дают им в руки карандаши и бумагу, чтоб чем-то занять, потому что бабушек и дедушек нет, а на няню не хватает денег. А у нас бабушки были. К тому же, наша мама фактически ушла из профессии, как только мы родились. Поэтому мы больше домашние дети, а не «дети закулисья».

– Ваши первые театральные впечатления, безусловно, связанны с «Таганкой»?

– Да, но они связаны совсем не с походом в театр в общепринятом смысле, потому что на «Таганке» детских спектаклей не было. Так что, настоящие культпоходы происходили в кукольные театры, «Уголок Дурова», Центральный детский театр, ТЮЗ. Там были первые именно театральные впечатления. А про «Таганку», конечно, другие воспоминания. Они связаны с какой-то особой атмосферой, загадочной, непредсказуемой. С тем, что людей, которых ты хорошо знаешь и называешь «дядя Валера» и «дядя Веня», вдруг видишь одетыми в какие-то непонятные костюмы, например, в солдатские шинели. И отец не такой, как всегда…

Валерий Золотухин вспоминал, что, однажды он с нами (со мной и братом) сидел в радиорубке на спектакле «Пугачев», в котором отец играл Хлопушу (он должен был отыграть и потом забрать нас), но когда отец со своей сумасшедшей энергией с криками выскочил на сцену, то мы с братом испугались и заплакали. Так что это было скорее не театральное, а эмоциональное впечатление…

У меня нет каких-то особенных баек вроде того, что «однажды я пришел в театр и разбил стекло из рогатки». Это была наша жизнь, и я не умею из нее вычленять что-то особенное.

Но эти детские воспоминания ничем не затмить. Для меня они интересны тем, что я смотрел некоторые спектакли в «бессознательном» возрасте откуда-то из рубки, помнил их, а потом, став старше, видел их же, уже «целенаправленно», из зала. Скажем, я помню, когда я смотрел спектакль о военных поэтах «Павшие и живые» совсем маленьким, то мне казалось, что это про войну, меня завораживали какие-то световые эффекты. А когда стал старше, то в этом спектакле мне стали нравиться стихи. Можно сказать, что я взрослел вместе с «Таганкой».

Я очень любил этот театр и долго я был уверен, что театр и должен быть таким. Я ходил и в Художественный театр, и в «Современник», потому что приглашали, и была такая возможность. Но я совершенно не принимал классического театра, а только язык «Таганки».

Мне очень нравилось начало спектакля «А зори здесь тихие», отец не играл в нем. Но мне очень нравилась работа Валерия Шаповалова. Перед началом спектакля входы в зал были занавешены защитной зеленой тканью, как будто вход в окоп. В фойе появлялся Шаповалов, который играл старшину Васькова и вместо звонка включал сирену, какую использовали при воздушной тревоге. В закрытом помещении это звучало так неожиданно и громко, что народ буквально по стенам разлетался. И мне казалось, что ничего лучше не может быть – мне не нравилось, когда в театре просто открывался занавес, потому что на «Таганке» занавеса как такового не было никогда.

«Десять дней, которые потрясли мир» первый раз я посмотрел тоже из светорубки, когда мне было, наверное, лет восемь-девять… Я помню, как мне нравились выходы в фойе, и вся игровая атмосфера. Это была игра, а не реализм, который были везде. И любовь к этому во мне осталась.

Я сейчас преподаю молодым актерам, режиссерам, и я чувствую, что хочу того же, не в том смысле, что я дублирую Таганку, но мне обязательно нужна игровая модель, игровая структура в театре. А не просто: мы, зрители, пришли и сели, на сцену вышли люди, как будто нас здесь нет, как будто есть «четвертая стена», что-то сыграли и ушли. Я, безусловно, понимаю такой классический русский театр. Я учился в Школе-студии на курсе у Олега Николаевича Ефремова (это был последний курс, на котором он считался художественным руководителем, хотя фактически нами уже занимались Андрей Васильевич Мягков и Алла Борисовна Покровская), но мне самому всегда не хватает дополнительной игры с залом, дополнительных игровых моделей на сцене. И я их внедряю в работы своих студентов. Потому что более открытая и более свободная игровая структура Таганки в меня вошла с детства.

– А легендарного «Гамлета» вы видели?

– «Гамлет» игрался долго, он был поставлен в 1971 году, поэтому я его видел и в таком возрасте, когда мне трудно было оценить, что это такое, и потом, в более осознанном возрасте, когда уже прочитал пьесу. И тогда это стало для меня очень мощным художественным потрясением. Мне было лет 14, и я был необыкновенно взволнован.

После спектакля я ушел из театра, даже не дождавшись отца. Просто вышел и пошел пешком от Таганки домой, на другой конец Садового кольца. Мы жили тогда в районе Беговой, рядом с ипподромом. Сколько я шел – не помню, я был под невероятным впечатлением! Тогда не было мобильных телефонов, и отец с мамой как-то связывались по городскому телефону, волновались, куда я пропал. А я шел по Москве совершенно смятенный этим спектаклем.

Хотя я знаю людей, которые этот спектакль не принимали. В более позднем возрасте, когда я уже сам стал «дипломированным специалистом», я разговаривал с теми, кто это смотрел, и с теми, кто был участником. Некоторые считают, что он был слишком однозначный, что это был не совсем Шекспир, или совсем не Шекспир.

Я понимаю, что этот спектакль мог быть воспринят не всеми, но я его принял всей душой и не только из-за отца. Из-за всего – из-за формы, из-за занавеса, из-за совершенно невероятных шерстяных костюмов, которые хотелось потрогать. Такая фактура была гораздо живее, чем если бы «сшили» какие-то латы или что-то подобное. И конечно, сам отец, и то, что он был с гитарой вначале… На мой взгляд, это был грандиозный спектакль.

– На репетиции в детстве вам не удавалось попасть?

– Не то, чтобы не удавалось, наверное, задачи такой не было. Иногда проходил по театру и, случайно заглядывая в зал, видел, что на сцене кто-то что-то говорит, а зрителей в зале нет, значит, репетиция. Но я бывал на просмотрах, на сдачах спектаклей. Например, Брехтовскую «Принцессу Турандот», я очень хорошо запомнил, по-моему, это спектакль 1979 года, он мне очень нравился, и непонятно, почему его меньше вспоминают, чем другие спектакли Любимова.

На «Таганке» кроме любимовских, был один спектакль Эфроса. Юрий Петрович обычно никому там ставить не давал, он был вполне самодостаточен. Но Эфросу в 1975 году дал поставить, потому что у него, кажется, в тот момент были неприятности в «Театре на Малой Бронной». И Юрий Петрович, по-товарищески, решил поддержать коллегу.

Это был совсем другой спектакль, чем обычно на «Таганке». Там, конечно, были какие-то апарты (реплики, обращенные в зал – «Т»), но не было игры со зрителем, не было открытого театра, а, в общем, был почти «Современник» или «Художественный театр» на сцене Таганки, правда без занавеса. Спектакль, мне кажется, был очень хороший.

Эфрос – бесспорно, великий режиссер. В жизни моего отца его спектакль сыграл огромную роль и, конечно, это был совершенно другой, неоценимый опыт, хотя с Юрием Петровичем наверняка ему тоже работать было интересно…

Впоследствии я видел, как Любимов репетирует. Он – режиссер, который наезжает на артиста, он атакует артиста, но делает это обаятельно, хотя иногда дико обидно. Я все это потом наблюдал сам. В основном, актеры приходили в бешенство, но он это бешенство наоборот подхватывал и трансформировал в новую форму, в новый темпераментный кусок.

А Эфрос, насколько я понимаю, очень мягкий человек. Не просто интеллигентный, Любимов тоже интеллигентный, но Эфрос – совсем другой, это режиссер, который с актерами на «вы», он что-то им подсказывал, объяснял, но так получалось, как будто актер все делает сам. И он не боялся хвалить артистов. Мне Валерий Сергеевич Золотухин рассказывал, что работать с Эфросом – это был кайф: Чехов, всё красиво, Левенталь сделал декорации, все в белом… Актеры купались в этом.

Но злые языки говорят, что, когда спектакль «Вишневый сад» обрел огромный успех, на который Любимов не рассчитывал, Юрий Петрович вторую работу в этом театре Эфросу делать не дал. А потом, вы знаете, Эфрос пришел возглавить театр, но часть труппы его не приняла. И кончилось это, к сожалению, трагически – его смертью. Но это уже совсем другая история…

Для отца работа с Эфросом была очень значимой, потому что Владимир Семенович был изначально мхатовский артист, и это как раз то, что он берег и понимал. При том что он любил Таганский театр и очень любил Любимова, конечно. Хотя однажды у нас произошел с отцом странный разговор. Мы говорили про театр, про Мейерхольда, он мне что-то рассказывал, а потом он вдруг говорит: «Любимов – великий режиссер. Он, пожалуй, второй режиссер в этой стране». Но кто был первый? Кого он имел в виду? Эфроса? Товстоногова? К сожалению, я у него тогда не переспросил, делал вид, что всё понимаю. Но, может быть, я что-то прослушал, а он имел в виду, что он второй Станиславский…

Я много читал про репетиции Любимова, а позже даже сам под его руководством работал какое-то время. Это был короткий период, когда он пригласил меня в театр. Видимо, ему что-то понравилось в моих творческих проявлениях, и он решил: «Давай!», потом, правда, понял, что это ошибка.

– Он понял или вы?

– Я думаю, что он, во-первых, понял, что я абсолютно не его артист, а, во-вторых, что ситуация, когда Никита Высоцкий выходит на Таганскую сцену ничего не добавляет его сегодняшнему театру, а он не был человеком, ностальгирующим по прошлому, он хотел все время двигаться дальше.

Я увидел, что работы для меня почти никакой нет. Вывесили распределение, смотрю для меня опять ничего. И я ушел.

– А в какой момент вы поняли, что вы пойдете в театральный?

– Пока отец был жив, мне это в голову не приходило. Хотя я очень хотел быть артистом, не в смысле публичности или славы, просто любил театр, мне нравилось про него разговаривать, о нем думать. Но если бы отец был жив, я бы не пошел в театральный вуз никогда. Это абсолютно точно. Мне было все равно куда идти, я занимался спортом, а выпускников спортшкол брали во многие институты для того, чтобы они потом выступали за институт, и в какой-то из них я собирался.

Я хотел заниматься театром, но об этом ни себе, ни другим не говорил. В какой-то самодеятельности прыгал, в каких-то «квнах» выступал, но думал, что профессией это не станет никогда…

У меня даже как-то был с отцом разговор, он меня спрашивал, что я буду делать, хочу ли я стать профессиональным спортсменом. Я ему сказал, что мне все равно. Он говорит: «А в актеры не хочешь?» Просто спросил, а я ему довольно резко сказал: «Нет, ни в коем случае!» Он на меня удивленно посмотрел и спросил: «Что случилось? Кто тебя обидел? Почему ты так не любишь эту профессию?»

…Когда отец умер, мне еще не было шестнадцати, я стал совершеннолетним через две недели после его смерти. К своим 16-ти годам я был довольно инфантильный, но как-то быстро повзрослел, и вся моя жизнь очень сильно изменилась после смерти отца. Я себе твердо сказал, что я хочу быть актером и я это сделаю.

Когда решил идти в театральный, мама (она тоже закончила актерский факультет) мне сказала: «Что ж, кто этим не болел? Не мне тебя останавливать».

Источник новости